no matter

очень нравится частица "бы"

восхищаться

Мы даже знакомы толком не были, просто сталкивались время от времени на улицах нашего крошечного города. Он никогда не менялся. Он не выходил из дома без головного убора по сезону и пачки сигарет. Он курил неизмеримо много и часто, и каждый раз, когда его губы касались сигареты, его лицо принимало безмятежное выражение, словно это едва ли не единственное в жизни, доставляющее ему хоть какое-нибудь удовольствие. Он обладал ясным взглядом ярко-голубых глаз и неуклюжей походкой, что позволяло отличить его от сотни тысяч людей, ежедневно проходящих по тем же улицам, что и он.
Я много наблюдала за ним, за его поведением, жестами, мимикой. Он не был похож ни на кого, он не был среди тех, у кого на лбу написано, что он за человек. Напротив, при одном только взгляде на него, каждый должен был хоть на секунду захотеть залезть к нему в голову, проследить за мыслями, посмотреть на мир теми же ярко-голубыми глазами, которыми равнодушно окидывал все вокруг он.
Казалось, его ничего не интересует и не может интересовать.
По дороге домой он разглядывал крыши домов, вглядывался в номера проезжающих мимо машин и думал о своем, не поднимая взгляда. Он был художником, но не таким, каким рисует его воображение любого человека, обладающего фантазией: он не жил в бедной съемной квартире, не спал на дырявом матрасе, не зарабатывал себе на хлеб продажей холстов и не выглядел как бродяга. Он и рисовал не так, как положено художнику в известном смысле этого слова. Он не напоминал никого, зато все пытались напоминать его.
В какой-то день мы встретились, потому что так сложились обстоятельства. Мы шли в одной компании под дождем, не прикасались друг к другу и даже не ловили взглядов. Он говорил с одной парой друзей, я – с другой. Он закуривал, манерно выпускал дым изо рта, расслабляя челюсть, заросшую щетиной, и смотрел куда-то далеко впереди себя. Я спросила о чем-то у кого-то, он поднес сигарету ко рту и бросил в мою сторону сколько-нибудь заинтересованный взгляд. Его глаза посветлели, он прищурился и выдохнул, не пару секунд затуманив лицо в облаке полупрозрачного дыма. Мы смотрели друг на друга несколько мгновений, пока нас не отвлек чей-то посторонних голос, озвучивший какой-то неважный вопрос.
В эту ночь рисовала до самого утра. Писала стихи. Придумывала сюжет для романа, который собиралась издать в крайне юном возрасте, чтобы этим прославиться. Окончательно решила, что через пару лет соберу музыкальную группу и буду жить в свое удовольствие. Люди будут любить меня, засыпать под мои композиции, слушать мой голос перед сном, связывать мою музыку с важными событиями своих жизней. Я буду гастролировать, у меня будет своя гримерка. Во время моих концертов он будет сидеть за барной стойкой, развернувшись лицом к сцене, и курить, конечно же. Курить еще больше. Курить дорогие сигареты. Он будет продавать свои картины за бешеные деньги, оставаясь таким же нераскрытым ни для кого, и это было бы его отличительной чертой, его имиджем, его визитной карточкой. Он будет Энди Уорхолом нашего времени. Мы стали бы эталоном современного искусства, живыми легендами, и наша жизнь стала бы целой эпохой.
Уснула в пять утра, скурив четыре сигареты в форточку.
Мы встретились на следующий день. Я попросила нарисовать свой портрет. Он взглянул на меня не то оценивающе, не то пытаясь найти подвох, но за облаком выпущенного из его легких дыма я разглядела, как он кивнул головой в знак согласия.
Мы встретились и следующим утром. Мы стали видеться каждый день. Я начала рисовать как заведенная, как будто рисование могло бы заменить для меня и пищу, и сон, и отдых. Он учил меня всему, что знал сам. Брал мои руки в свои, обхватывал карандаш, который держала я, и рисовал. Его колючий подбородок упирался мне в плечо, правым ухом я чувствовала его скулы с левой половины лица. Он просил меня напевать что-нибудь вдохновляющее.
Мы становились эпохой прямо на глазах.

И мы какое утро проводили, лежа на полу твоей квартиры под странный, тянущийся как резина, голос Арбениной. Учили ее “брамс” наизусть, ждали милости от погоды, как люди — прощения у тех, кто их бросил. Я дремал на твоем теплом костлявом плече, дыша тебе в шею. Ты смешно и резко дергала ногами, издавала короткий тихий смешок и говорила “посмотри на мою руку!”. Я каждый раз смотрел, а она вся в мурашках. Играла “ma vie” в исполнении все той же Арбениной, за окном, распахнутом настежь, по подоконнику стучали крупные капли дождя, на которые мы не обращали ни малейшего внимания. Все, что было важным, находилось в этой комнате, для меня ты, для тебя — я.
Сегодня ты рассказывала мне сюжет фильма про Коко Шанель, который я ни за что на свете бы не посмотрел. Ты жестикулировала, выбирала интонацию, меняла тембр, скорость и громкость голоса, и я как всегда очаровывался твоей речью независимо от того, какую временами бессмыслицу ты несла. Я готов был слушать что угодно, лишь бы слышать каждое твое слово, видеть каждый жест, чувствовать твое дыхание где-то очень близко от моей шеи и видеть собственное отражение в твоих глазах.
Ты что-то говорила и говорила, а я все не слушал и не слушал, сжимая твою руку в своей, заглядывая в твои глаза, беспорядочно бродащие по комнате. Зачем слова?
— Боже, как люди не поймут, что местоимения — самая лучшая часть речи?
— А? Что?

место твоей мечты

Ты вчера рассказывал о том, как представляешь свою будущую жизнь. Сказал, мол, не принимаешь материальности, не интересуешься жизнью, поросшей деньгами и кредитами, спокойствием, стабильностью и однообразностью. Сказал, что ушел бы куда-нибудь в горы, провел бы жизнь, как главный герой фильма “В диких условиях”, не завися ни от кого и ни от чего.

Мне тоже есть, что тебе рассказать.

Я сейчас в Германии, в крошечном городишке, которого не найдешь на карте, о погоде в котором не говорят синоптики с центральных каналов. Время здесь, знаешь, остановилось. Здесь не слышна немецкая строгая речь, нет огромных многоэтажных автостоянок, за которые нужно платить невероятные деньги, и люди здесь проводят дни не в тесных душных офисах: они часами напролет растягивают крошечную чашку кофе, скуривают сигарету за сигаретой и обсуждают мировые новости, будто тоже являются частью этой огромной, пыльной планеты. Им только кажется. Они не видели жизни за пределами своего города. Они нее ведают бешенного городского ритма, не видят небоскребов, не стоят в пробках. Все, что они знают, — это старые облезшие дома в два-три этажа с покатыми крышами, узкие улочки и одна большая улица на весь город, а вдоль нее — типично европейские забегаловки со свежим кофе и выпечкой. Они живут медленно, в свое удовольствие. И я, видя их, захотела стать такой же. Знаешь, как бы я жила? Я бы пела бы что-нибудь из фолка по субботам в кафе за смехотворную плату, которой хватало бы лишь на то, чтобы сводить концы с концами, просыпалась бы в семь утра, курила бы, подобно этим людям, в забегаловках, проживала бы в крошечном двухэтажном доме на окраине, испытывала бы постоянную нехватку денег, но не пошла бы работать, а по вечерам ходила бы к озеру, кормить уток, и оставалась бы там до рассвета, когда над озером бы появлялся слой молочно-белого тумана, и каждый день ждала бы, когда ты со своими вечными походами доберешься до севера Германии. 

Наверное, в тот момент, когда я, потирая плечи и плотнее укутываясь в старый шарф, рассмотрела бы вдалеке знакомый силуэт, светало. Твоя фигура, утяжеленная огромным увесистым рюкзаком за спиной, медленно приближалась бы, черты лица становились бы отчетливее. Уставшие, сонные, но все такие же горящие серые глаза окинули бы взглядом озеро и уток, перепуганных посторонним шумом. Мы бы встретились глазами, на мгновение не узнав друг друга спустя долгие годы разлуки, а потом одновременно бы поняли, что оба стоят напротив самого родного человека на свете. Твои походы сделали бы тебя гораздо старше на вид, чем ты был бы, кожа рук стала бы непоправимо сухой от сильных ветров и частого беспощадного солнца. Я бы сказала: “Зайдешь?”, ты бы ответил огрубевшим сиплым голосом: “Да, пожалуй”.

Я попросила бы тебя остаться навсегда, ты бы отказался. Я попросила бы снова, ты бы замедлил с ответом, но все равно бы отказался. Я попросила бы трижды, парой шагов сокращая дистанцию между нами чтобы моя просьба звучала динамичнее и убедительнее, и ты бы больше не смог сказать что-нибудь против. Ты взял бы меня своей сухой рукой, прикасаясь к которой я вспомнила бы, какова на ощупь солома, и я повела бы тебя в свой крошечный, облезший дом на окраине, откуда ты больше никогда бы не ушел.

И ты бы остался навсегда.

И мечта бы твоя не исполнилась. Я и была бы твоей материальностью, стабильностью и однообразностью, которых тебе не хватало в холодных лесах, ветреных горах и темных рощах. 

И мы кормили уток каждое утро вместе и курили бы до конца своих дней. У нас бы не было детей и денег, но всегда была бы свобода от того, что остальные люди называли “нормальной жизнью”.