no matter

очень нравится частица "бы"

И мы какое утро проводили, лежа на полу твоей квартиры под странный, тянущийся как резина, голос Арбениной. Учили ее “брамс” наизусть, ждали милости от погоды, как люди — прощения у тех, кто их бросил. Я дремал на твоем теплом костлявом плече, дыша тебе в шею. Ты смешно и резко дергала ногами, издавала короткий тихий смешок и говорила “посмотри на мою руку!”. Я каждый раз смотрел, а она вся в мурашках. Играла “ma vie” в исполнении все той же Арбениной, за окном, распахнутом настежь, по подоконнику стучали крупные капли дождя, на которые мы не обращали ни малейшего внимания. Все, что было важным, находилось в этой комнате, для меня ты, для тебя — я.
Сегодня ты рассказывала мне сюжет фильма про Коко Шанель, который я ни за что на свете бы не посмотрел. Ты жестикулировала, выбирала интонацию, меняла тембр, скорость и громкость голоса, и я как всегда очаровывался твоей речью независимо от того, какую временами бессмыслицу ты несла. Я готов был слушать что угодно, лишь бы слышать каждое твое слово, видеть каждый жест, чувствовать твое дыхание где-то очень близко от моей шеи и видеть собственное отражение в твоих глазах.
Ты что-то говорила и говорила, а я все не слушал и не слушал, сжимая твою руку в своей, заглядывая в твои глаза, беспорядочно бродащие по комнате. Зачем слова?
— Боже, как люди не поймут, что местоимения — самая лучшая часть речи?
— А? Что?

место твоей мечты

Ты вчера рассказывал о том, как представляешь свою будущую жизнь. Сказал, мол, не принимаешь материальности, не интересуешься жизнью, поросшей деньгами и кредитами, спокойствием, стабильностью и однообразностью. Сказал, что ушел бы куда-нибудь в горы, провел бы жизнь, как главный герой фильма “В диких условиях”, не завися ни от кого и ни от чего.

Мне тоже есть, что тебе рассказать.

Я сейчас в Германии, в крошечном городишке, которого не найдешь на карте, о погоде в котором не говорят синоптики с центральных каналов. Время здесь, знаешь, остановилось. Здесь не слышна немецкая строгая речь, нет огромных многоэтажных автостоянок, за которые нужно платить невероятные деньги, и люди здесь проводят дни не в тесных душных офисах: они часами напролет растягивают крошечную чашку кофе, скуривают сигарету за сигаретой и обсуждают мировые новости, будто тоже являются частью этой огромной, пыльной планеты. Им только кажется. Они не видели жизни за пределами своего города. Они нее ведают бешенного городского ритма, не видят небоскребов, не стоят в пробках. Все, что они знают, — это старые облезшие дома в два-три этажа с покатыми крышами, узкие улочки и одна большая улица на весь город, а вдоль нее — типично европейские забегаловки со свежим кофе и выпечкой. Они живут медленно, в свое удовольствие. И я, видя их, захотела стать такой же. Знаешь, как бы я жила? Я бы пела бы что-нибудь из фолка по субботам в кафе за смехотворную плату, которой хватало бы лишь на то, чтобы сводить концы с концами, просыпалась бы в семь утра, курила бы, подобно этим людям, в забегаловках, проживала бы в крошечном двухэтажном доме на окраине, испытывала бы постоянную нехватку денег, но не пошла бы работать, а по вечерам ходила бы к озеру, кормить уток, и оставалась бы там до рассвета, когда над озером бы появлялся слой молочно-белого тумана, и каждый день ждала бы, когда ты со своими вечными походами доберешься до севера Германии. 

Наверное, в тот момент, когда я, потирая плечи и плотнее укутываясь в старый шарф, рассмотрела бы вдалеке знакомый силуэт, светало. Твоя фигура, утяжеленная огромным увесистым рюкзаком за спиной, медленно приближалась бы, черты лица становились бы отчетливее. Уставшие, сонные, но все такие же горящие серые глаза окинули бы взглядом озеро и уток, перепуганных посторонним шумом. Мы бы встретились глазами, на мгновение не узнав друг друга спустя долгие годы разлуки, а потом одновременно бы поняли, что оба стоят напротив самого родного человека на свете. Твои походы сделали бы тебя гораздо старше на вид, чем ты был бы, кожа рук стала бы непоправимо сухой от сильных ветров и частого беспощадного солнца. Я бы сказала: “Зайдешь?”, ты бы ответил огрубевшим сиплым голосом: “Да, пожалуй”.

Я попросила бы тебя остаться навсегда, ты бы отказался. Я попросила бы снова, ты бы замедлил с ответом, но все равно бы отказался. Я попросила бы трижды, парой шагов сокращая дистанцию между нами чтобы моя просьба звучала динамичнее и убедительнее, и ты бы больше не смог сказать что-нибудь против. Ты взял бы меня своей сухой рукой, прикасаясь к которой я вспомнила бы, какова на ощупь солома, и я повела бы тебя в свой крошечный, облезший дом на окраине, откуда ты больше никогда бы не ушел.

И ты бы остался навсегда.

И мечта бы твоя не исполнилась. Я и была бы твоей материальностью, стабильностью и однообразностью, которых тебе не хватало в холодных лесах, ветреных горах и темных рощах. 

И мы кормили уток каждое утро вместе и курили бы до конца своих дней. У нас бы не было детей и денег, но всегда была бы свобода от того, что остальные люди называли “нормальной жизнью”.